— Мне пришла в голову чуточку циничная идея… — сказал воодушевленный Бестужев. — Видишь ли, я, собственно, оказался точно в таком положении, как ты сегодня… Один мой знакомый попросил у меня разрешения воспользоваться моей здешней квартирой, чтобы побеседовать с некоей дамой о чрезвычайно важных финансовых делах… Оба считаются образцами высокой морали и супружеской верности, но теперь у меня…
— Возникли сомнения? — понятливо подхватил барон.
— Да, — сказал Бестужев. — После того, что я здесь только что видел посредством аппарата… Ох, чувствую я, речь пойдет не о скучных биржевых делах, векселях и прочих штучках… Ты не мог бы одолжить мне на денек аппарат? Вместе с этим… ну, тем субъектом, который им управляет?
Ни секунды не задумываясь, барон выпалил:
— Иван, и ты еще сомневался?! Я-то думал, речь пойдет о чем-то серьезном… я бы тебе помог в любом серьезном деле, а уж в такой безделице… Да ради бога! Бери хоть на неделю! Хоть на две! Отказать другу в таком пустяке?! Ты еще плохо знаешь широту души Моренгеймов!
Итак, все складывалось просто великолепно! Бестужев, ободренный успехом, сказал:
— Они должны прибыть ко мне на квартиру уже через два часа… Ты позволишь, я заберу аппарат прямо сейчас?
— Хоть сию минуту! — вскричал барон.
Он легонько потряс колокольчиком, звук был не громче звяканья чайной ложечки в стакане, но лакей возник моментально, так, словно услышал набатный звон.
— Позови этого… — бросил барон. — Ну, как его… изобретателя. Живо!
Если бы все зависело только от лакея, инженер, несомненно, возник бы в зале уже через пару мгновений. Однако все прошло далеко не так быстро: Штепанек объявился без поспешности, шагал, как и в прошлый раз, неторопливо — пытался сохранить единственно возможную в данной ситуации кроху собственного достоинства. «Странно, — подумал Бестужев, — он же умный человек, почему же отказался от предложения своего профессора? Уж наверное, то, что профессор предлагал, было гораздо менее унизительно, нежели потешать пьяных аристократов своим телеспектроскопом, за деньги, конечно же, небольшие. Маньяк, рехнувшийся на идее стать великим военным изобретателем? Что ж, возможно, однако он вроде бы не производит впечатления маньяка». Бестужеву стало казаться, что он что-то упустил в происходящем — но сейчас было не до того.
Не то чтобы с пренебрежением — просто-напросто с безразличием истого родовитого дворянина ко всем прочим представителям рода человеческого — барон сказал, небрежно полуотвернувшись:
— Любезный Луитпольд…
— Леопольд, — поправил Штепанек с бесстрастностью, за которой крылся тот же старательно подавляемый внутренний протест.
— Ну, какая разница… Короче говоря, Леопольд, я решил на несколько дней одолжить вас с вашим аппаратом моему другу князю Ивану. — Он указал на Бестужева. — Ему тоже крайне интересно, аппарат ему срочно понадобился для своих дел… Собирайтесь, сейчас же и поедете, дело у князя отлагательства не терпит… Князь, ты ему что-нибудь дашь за хлопоты…
— Разумеется, — кивнул Бестужев.
— Заложить экипаж?
— Нет, благодарю, — сказал Бестужев. — Я приехал на своем, он дожидается у ворот.
— Правильно, для чего же еще существуют слуги? Ну, что вы стоите, Луитпольд? Вы же слышали, князь вам заплатит помимо того, что получаете у меня. Адальберт, Франц! Живо пакуйте аппарат!
Буквально через три минуты Бестужев с бароном шествовали к воротам позади двух лакеев, тащивших аппарат, и наблюдавшего за ними Штепанека. Багажа оказалось даже меньше, чем Бестужев ожидал: самым громоздким был принимающий ящик, тренога оказалась сложенной и упакованной в деревянный ящик размером с большой саквояж, а объектив — или как он там именовался — и вовсе оказался немногим больше полевого бинокля, пребывал почти в таком же футляре, и Штепанек без усилий сам нес его на плече (видимо, не доверял лакеям самую хрупкую часть аппарата). Неплохо, подумал Бестужев. Все это занимает совсем мало места, упаковано так, что переноска никаких трудностей не представляет. Объектив можно даже не сдавать в багаж, выдав именно что за туристический бинокль…
В бумажнике у него лежали железнодорожные билеты на варшавский экспресс, отправлявшийся завтра в половине одиннадцатого с Северного вокзала, или Нордбанхофа. Скорый поезд, билеты на всякий случай взяты в вагон для курящих (ради удобства не только Бестужева, но и Штепанека, он, профессор говорил, табака не чурается). Границу Российской империи они должны пересечь еще до наступления ночи — при том, что никакой погони, естественно, не предвидится — они не беглецы, а совершенно законопослушные путешественники, не имеющие прегрешений ни перед одной полицией Европы. Как удачно все складывается! Успели до срока, ультимативно выдвинутого графом Тарловски, ай да мы!
Один из лакеев сбегал за Густавом, поклажу погрузили в фиакр. Бестужев почувствовал себя в положении человека, окончательно сжегшего за собой мосты. В Вене ему больше нечего было делать, по всем счетам заплачено, Вадецкий час назад получил свой чек, во всех съемных квартирах и отелях заплачено вперед, так что внезапное исчезновение постояльцев никому ущерба не нанесет и в полицию обращаться не заставит: весь их багаж уже перевезен на квартиры Лемке и Бестужева, все до одного предупредили хозяев квартир и служащих отелей, что неотложные дела могут потребовать их срочного выезда без всякого уведомления. Несколько иностранных подданных, ничем криминальным себя не запятнавших в дунайской столице, в один прекрасный миг, оказавшись в Нордбанхофе, собственно говоря, испарятся в воздухе — ну, предположим, окончательное растворение призраков произойдет в тот момент, когда скорый пересечет российскую границу, но это уже мелочи…